Робин Хобб

Ты жива! — крикнул я. Сердце трепыхалось в груди, как рыба на крючке. Я схватил Молли и поцеловал.

По крайней мере, я попытался.

Когда мне было двадцать, я считал, что люди, перевалившие тридцатилетний рубеж, балансируют на грани старческого слабоумия. Теперь же мне чудилось, будто я болтаюсь где-то посередине между юностью и дряхлостью: на неопытность молодос­ти уже не сошлешься, но и время чудачеств старости еще не пришло.

Узнать что-то новое. Пейшенс всегда именно так боролась со скукой.

Узнать что-то новое. Пейшенс всегда именно так боролась со скукой.

Потому ли, что говорил о моем отце, или потому, что обращался к щенку и шестилетке как к разумным созданиям, — я не знаю.

Город стал для меня целым миром, а крепость — местом, куда я шел спать.

И все это время Ноузи был со мной, теперь он был так привязан ко мне, что я уже редко полностью отделял свое сознание от его.

Потом была внезапная вспышка красной боли, и Ноузи исчез. Все его собачьи чувства полностью покинули меня, я кричал и плакал, как делал бы на моем месте всякий другой шестилетка, и бессильно колотил по деревянным доскам.

Лучше жалеть о непроизнесенных словах, чем о тех, которые уже никогда не вернуть.

Риск ошибиться возникает всякий раз, когда ты принимаешь решение. И ты не знаешь, правильно ли поступаешь, до тех пор пока не доведешь дело до конца. Но взрослые люди вынуждены принимать решения. А потом жить дальше