Knjige na polici za knjige „«Западный канон» Гарольда Блума“ koju je napravio/la Bookmate

«Те, кто пишет о Дикинсон, почти всегда недооценивают ее поразительную интеллектуальную сложность. Ни одно общее место не переживает ее присвоения; то, что она не переименовывает и не переопределяет, она переделывает так, что сразу и не узнаешь».
Registrujte se ili se prijavite da biste komentarisali
«Для многих читателей границы подвластного человеку искусства достигнуты в "Короле Лире", который наряду с "Гамлетом" представляется вершиной шекспировского канона. Лично я предпочитаю "Макбета"; в этой пьесе меня всякий раз наново потрясает ее безжалостная лапидарность — в ней нет ни единого лишнего монолога, ни единой лишней фразы».
Макбет, Уильям Шекспир
«Данте, своеобразнейшая и неукротимейшая из всех утонченных натур, достиг универсальности, не впитав в себя традицию, но приспособив традицию к себе».
«Чосер считал своим шедевром "Троила и Крессиду", одну из малочисленных больших великих поэм на английском языке, которую тем не менее сейчас читают редко — по сравнению с "Кентерберийскими рассказами", сочинением безусловно более самобытным и каноническим. Возможно, Чосер недооценивал самое поразительное свое достижение именно вследствие его самобытности, но что-то во мне яростно протестует против этого допущения. Сочинение это не завершено и с формальной точки зрения состоит из огромных фрагментов; но, когда его читаешь, оно как-то не производит впечатления незавершенного. Может быть, это одна из тех книг, которые их авторы даже не надеются окончить, потому что эти книги и их жизни становятся одним целым».
Рассказы, Джеффри Чосер
«Двое героев Сервантеса — попросту значительнейшие персонажи всего Западного канона, не считая трех с лишним десятков (не больше) равных им у Шекспира. Такой, как у них, сплав безумия и мудрости, такая незаинтересованность есть лишь в самых запоминающихся шекспировских мужчинах и женщинах. Сервантес приучил нас к себе так же, как Шекспир: мы уже не видим того, что делает "Дон Кихота" такой неизменно самобытной, такой пронзительно странной вещью. Если мировую игру все еще можно отыскать в величайшей литературе, то искать следует здесь».
«Подобно всем первостепенным каноническим авторам, Монтень поражает обыкновенного читателя при каждой новой встрече, оттого хотя бы, что не соответствует ни одному "предубеждению" на его счет. В нем можно увидеть скептика, гуманиста, католика, стоика, даже эпикурейца — едва ли не кого угодно».
Опыты, Мишель Монтень
«"Король-солнце" — это первый столп карьеры зрелого Мольера; второй — это его религиозная преданность театру: он сочинял пьесы, играл, возглавлял труппу, и все это в итоге стоило ему жизни. Мольер умер легендарной смертью после четвертого представления "Мнимого больного" (1673), фарса, который он написал, поставил и в котором, невзирая на серьезную болезнь, играл главную роль. Ему было пятьдесят лет, и тридцать из них он прожил театром».
«Хотя эта поэма представляет собою классическую эпопею на библейский сюжет, она произвела на меня то своеобразное впечатление, которое я привык соотносить с фэнтези и научной фантастикой, а не с героическим эпосом. Всеподавляющее чувство, которое она во мне вызвала, было чуднóе. Меня ошеломили два связанных между собою, но отличных друг от друга ощущения: наступательной и победительной силы автора, блистательно проявленной в борьбе — и неявной, и явной — со всеми прочими авторами и текстами, включая Библию, и подчас ужасающей странности изображаемого».
Потерянный рай, Джон Мильтон
«Для Англии Джонсон — то же, что Эмерсон для Америки, Гёте для Германии и Монтень для Франции: главный отечественный мудрец. Но Джонсон, в той же мере, что и Эмерсон, — самобытный писатель-наставник, притом что сам он заявлял о полном соответствии своих нравственных установок христианской, классической и консервативной идеологиям. Опять же подобно Эмерсону, а также Ницше и представителям французской нравоучительной традиции, Джонсон — великий афорист, у которого, как отмечал М. Д. К. Ходжарт, мораль сочетается со здравомыслием».
«Самый гротескный шедевр западной поэзии, завершение классической традиции в форме, которую можно назвать грандиозной, космологической сатировской драмой. Уже первая ее часть достаточно безумна, но на фоне второй сочинения Браунинга и Йейтса кажутся непритязательными, а Джойса — бесхитростными. Гёте повезло, что Шекспир был англичанином: языковая дистанция позволила ему вобрать в себя Шекспира и подражать ему, не покалечившись страхом. "Фауста" нельзя назвать вещью по-настоящему шекспировской, но пародируется в ней Шекспир практически беспрестанно».
Фауст, Иоганн Вольфганг Гёте
«Вордсворт благословил (или проклял) западную поэзию Демократической/Хаотической эпох, постановив, что стихи не пишутся "о чем-то". Их предмет — сам субъект, либо присутствующий в тексте, либо отсутствующий в нем».
«Высокий комизм, перешедший в "Эмму", был несколько обуздан в "Мэнсфилд-парке" и превратился в нечто новое, явственное, но трудноопределимое, в "Доводах рассудка", где Остен проявила себя таким сознательным мастером, что, кажется, изменила саму природу воления — как будто и его можно было бы убеждением превратить в более редкое, более бескорыстное действие человеческого "я"».
«Эти шесть главных вещей — "Песня о себе" и пять менее значительных, но все равно выдающихся лирических медитаций — вот что существеннее всего в творчестве Уитмена. Чтобы найти на Западе их художественные аналоги, нужно вернуться к Гёте, Блейку, Вордсворту, Гёльдерлину, Шелли и Китсу. Ничего из написанного во второй половине XIX века или в нашем почти завершившемся веке не сравнится с этими вещами Уитмена по непосредственной силе и возвышенности — за исключением, может быть, стихов Дикинсон».
«Космос Диккенса, его фантасмагорический Лондон и визионерская Англия, явлен в "Холодном доме" с ясностью и резкостью, равных которым нет в других его сочинениях — ни более ранних, ни более поздних».
«Если существует образцовый сплав художественной и нравственной сил в каноническом романе, то лучший его пример — творчество Джордж Элиот, а "Мидлмарч" — ее тончайший анализ нравственного воображения, возможно, самый тонкий во всей художественной прозе».
«Это мой личный эталон возвышенного в художественной прозе, на мой вкус — лучшая повесть на свете, во всяком случае, лучшая из всех, что я когда-либо читал».
Хаджи-Мурат, Лев Толстой
«"Пер Гюнт" — это и "Гамлет" Ибсена, и его "Фауст" — пьеса, или драматическая поэма, в которой явлены все возможности воображения».
«Мало кто в истории культуры внедрял в наше подсознание идеи и вполовину так успешно, как Фрейд. "Ну конечно, это Эдипов комплекс, он у всех есть", — привычно бормочем мы, хотя на самом деле это Гамлетов комплекс, и есть он — непременно — лишь у писателей и прочих творцов».
«Я думаю, что Пруст — настоящий врач для всех, кто несчастен в любви, а таковым рано или поздно делается каждый, кто любит».
«Словесной роскоши "Улисса" хватило бы на то, чтобы изукрасить легион романов».
Улисс, Джеймс Джойс
fb2epub
Prevucite i otpustite datoteke (ne više od 5 odjednom)