Выбор Игоря Гулина

КоммерсантЪ Weekend
КоммерсантЪ Weekend

Jedna cena. Obilje knjiga

Ne kupujete samo jednu knjigu već celu biblioteku… po istoj ceni!

Nešto za čitanje uvek na dohvat ruke

Prijatelji, urednici i stručnjaci mogu da vam pomognu da pronađete nove i zanimljive knjige.

Čitajte bilo kad i bilo gde

Vaš telefon je uvek uz vas, a samim tim i sve vaše knjige, čak i kada ste oflajn.

Bookmate – aplikacija koja vas podstiče na čitanje
Каждую пятницу в журнале «КоммерсантЪ Weekend» выходят рецензии Игоря Гулина на книжные новинки — от свежих гуманитарных исследований до современной поэзии. Полные тексты статей: https://www.kommersant.ru/authors/434
Как ни странно, под лучшим годом в истории кино здесь имеется в виду не что-то из золотого века или 1960-х, а 1999-й: «Матрица», «Ведьма из Блэр», «Красота по-американски», «Бойцовский клуб», «Шестое чувство» и прочие фильмы, лежащие в основе современного поп-канона. Книга журналиста Брайана Рафтери — масштабный портрет голливудской индустрии на одном из ее пиков, созданный на основе огромного количества интервью с режиссерами, актерами и продюсерами.

https://www.kommersant.ru/doc/4243548
В «Опасных советских вещах» нет хронологического повествования. Архипова и Кирзюк прежде всего фольклористы, а не историки. Их особенно интересует структура легенд, способы их распространения, разнообразие инвариантов (не вполне подготовленного читателя эта сосредоточенность на фольклорной прагматике может даже немного утомлять). Тем не менее их книгу можно читать как своего рода альтернативную историю СССР, главный сюжет которой — страх. Вехи советской внутренней и внешней политики здесь отмечаются возникновением или возвращением легенд и страшилок. Они становятся способом обуздать, отрефлексировать и разыграть стресс от множества больших и малых тревог: от террора 1930-х до иностранцев, наводнивших Москву во время Олимпиады 1980 года. Государство играет здесь амбивалентную роль: оно то борется с городскими легендами, то, наоборот, выдумывает и насаждает их, использует как идеологический инструмент.

https://www.kommersant.ru/doc/4243548
Изменения бросаются в глаза уже на уровне формы. Степанова — поэт большой версификационной уверенности. Ритм в ее стихах — не поэтическая условность, но ключевая составляющая. Он держит ее речь, как осанка, создает броню, благодаря которой разговор о вещах предельных остается достаточно безопасным. Этот ритм может выглядеть властно, а может кокетливо (или то и другое вместе). Так или иначе в нем — условия работы стихов. В текстах новой книги можно увидеть, как этот ритм не исчезает, но сознательно разрушается. Это выглядит местами почти неловко, но тем сильнее впечатление освобождения: когда сказать нечто можно, только хотя бы в какой-то мере разучившись говорить.

https://www.kommersant.ru/doc/4227793
Вышедшая в 2000 году книга известного французского историка и теоретика искусства написана в форме наставительных писем к юной ученице. Опыт максимально пристального «чтения» знаменитых полотен Тициана, Тинторетто, Веласкеса и других ренессансных мастеров. Не академическое искусствознание, но изящное, хотя и совсем не легковесное чтение.

https://www.kommersant.ru/doc/4235199
Русское издание недавней книги американского историка Мэри Элиз Саротт удачно приурочено к тридцатилетию событий ноября 1989 года. О падении Берлинской стены написаны тонны исследований, снято множество фильмов. «Коллапс» отличается масштабом. Взгляд предшественников Саротт — либо слишком отвлеченный, либо немного рассеянный. Много сказано о геополитических и экономических причинах краха ГДР. Изрядно — о действиях и мнениях высокопоставленных чиновников (от Горбачева до Буша-старшего), часто, как водится, привирающих, заметающих следы или присваивающих себе чужие заслуги. И совсем немного — о том, как разворачивались сами события: кто и почему открыл границы в разделенном Берлине. Идея Саротт: падение Стены было неминуемо, но то, каким именно образом оно произошло — труднопредставимое бескровное окончание противостояния, длившегося несколько десятилетий,— было результатом цепи случайностей и действий отдельных людей: личной храбрости и трусости, нерешительности и авантюризма, лицемерия и самоотверженности.

https://www.kommersant.ru/doc/4156920
Писатель, сценарист и искусствовед Семен Ласкин — человек с любопытной траекторией. Окончив Первый ленинградский мединститут, он много лет работал врачом, одновременно пробиваясь в литературу, во многом за счет освященной в советской культуре роли пишущего специалиста. Относительную известность ему принесли рассказы и драмы о медицинской работе — достойная и негромкая ниша. Постепенно Ласкин поменял специальность. В 70-х он вошел в круг еще живых осколков мира довоенного ленинградского модернизма — учеников Малевича, Матюшина и Филонова, стал собирать материалы, организовывать выставки забытых художников, писать о них статьи и книги — как документальные, так и беллетризованные. Ласкин действительно много сделал для того, чтобы возобновить прервавшуюся историю ленинградского авангарда (одним из его подопечных был, например, Владимир Стерлигов, чью первую официальную выставку Ласкин устроил). Его самоощущение врача тут явно помогало: можно сказать, от спасения людей он перешел к спасению искусства.

https://www.kommersant.ru/doc/4111672
Книга немецкой исследовательницы авангарда Маргареты Фёрингер написана подчеркнуто полемично по отношению к западной традиции восприятия русского революционного искусства. Научные увлечения авангардистов часто воспринимают как дань моде, поэтическую условность, наивный техно-фетишизм — один из многочисленных элементов борьбы с идеализмом старших. Фёрингер утверждает: это не так. Эксперименты авангардистов не просто были вдохновлены новейшими научными открытиями, художники находились в теснейшем диалоге с учеными. Более того, в раннесоветские годы эти профессии смешивались: естественная наука почти неразличимо переплеталась с новаторским искусством, а вместе с тем и с революционной политикой. Все вместе они служили преображению социальной жизни, созданию нового советского человека. В первую очередь Фёрингер интересуется взаимодействием русского авангарда и психотехники.

https://www.kommersant.ru/doc/4111672
Книга американского журналиста русского происхождения Яши Левина написана наперекор общепринятой истории интернета. Обычно распространение всемирной сети излагается как демократическая история безграничной свободной коммуникации или же как нарратив о построении бизнес-империй. В любом случае интернет оказывается пространством, альтернативным государственному, миром без власти. Любые вторжения правительств на его территорию воспринимаются как незаконные посягательства, темные пятна. Левин доказывает: это миф. История интернета неразрывно связана с деятельностью спецслужб. Он был разработан как оружие и остается таким до сих пор.

https://www.kommersant.ru/doc/4097096
За полтора десятилетия, прошедших с бесланской трагедии, она не то чтобы стерлась из памяти, но превратилась в часть исторического фона. Старые вопросы не решены, но задать новые не получается, осмысление будто бы заблокировано. Оттого о Беслане говорили все меньше и меньше — вплоть до этого года. Среди юбилейных (хотя это веселое слово здесь не очень уместно) публикаций книга журналистки «Коммерсанта» Ольги Алленовой интересна тем, что предоставляет как бы двойную временную перспективу. В ее основе — переработанные статьи, написанные прямо во время и сразу после захвата заложников в школе №1,— тексты, наполненные живой болью, страхом, недоумением, бессилием, близостью смерти, возмущением и яростью. Но это не вполне хроника, не архивный отчет. «Форпост» написан из сегодняшнего дня. В центре этой книги — ощущение, что Беслан должен был стать поворотной точкой в русской истории и не стал ей.

https://www.kommersant.ru/doc/4093942
Айлин Майлз — известная американская поэтесса (пару лет назад на русском выходил сборник ее избранных стихотворений), эссеист, политическая активистка, видная фигура феминистского движения 1980-х. Вышедший в 2010-м, но писавшийся десять лет «Инферно» — ее второй роман. Во многом это автобиография: детство в католическом колледже, переезд из мещанского Бостона в буйный Нью-Йорк, юношеская бесприютность, становление поэтом, сексуальные поиски, поиски работы, бедность, алкоголизм, наркотики, отношения с мужчинами, женщинами, собаками, поэтами, блуждания по артистическому Нью-Йорку и поездки в Индию, концерты, поэтические чтения, журналы, перформансы, гей-парады, вечеринки, любовные интриги и карьерные дрязги. Всего этого очень много, и все это немного странно читать человеку, не слишком погруженному в нью-йоркскую культуру 1970–1980-х. Можно цепляться за знакомые имена — Нан Голдин, Кэти Акер,— но их не так уж много, а незнакомых гораздо больше. На самом деле факты, несмотря на их обилие, не так уж важны. Они растворяются в прихотливом течении текста Майлз, логика поступательного нарратива сбивается логикой почти случайных ассоциаций: истории прерываются и возникают вновь, события скорее рифмуются, чем следуют друг за другом. Нежный роман взросления внезапно превращается в меланхолический роман старения и вновь перескакивает обратно.

https://www.kommersant.ru/doc/4068069
Роль англичанина Тимоти Мортона в объектно-ориентированной мысли — та же, что у Жижека в политической философии. Он — игривый парадоксалист, проповедник-трикстер, виртуозно мешающий поп-музыку, феноменологию, физику, лингвистику, психоанализ, хиппи-культуру, романтическую эстетику и биологию. Здесь этот арсенал направлен на решение вопроса, вроде бы навязшего в зубах и одновременно шокирующего: как существовать человеку, когда невозможно игнорировать гибельность его культуры для других существ.

https://www.kommersant.ru/doc/4054665
Формально это литературоведческая работа: очерк истории европейского романа, наблюдение за пятью его гениями — Сервантесом, Стендалем, Флобером, Прустом и Достоевским. Однако эту академическую рамку Жирар отбрасывает с первых страниц. Роман для него прежде всего не литературная форма, отражающая эволюцию общественной и частной жизни. Это не стиль и не сюжетные структуры. Это нечто гораздо большее, чем литература. Можно было бы назвать это экзистенциальной практикой, если бы не часто подчеркиваемое Жираром неприятие экзистенциализма. Роман — метод получения правды. Это слово странно видеть в литературоведческой работе, написанной в структуралистскую эпоху. Поставленное в название, оно звучит шокирующе, создает ощущение вызова современным приличиям, определяющее тональность всей книги.

https://www.kommersant.ru/doc/4031376
Искусствовед Евгений Штейнер известен как японист, однако в этой книге он отходит от своей основной специальности. Она посвящена самому интересному периоду в истории русской детской литературы — 1920-м годам, в первую очередь — взаимоотношениям детской книги и авангардного искусства. Первая ее версия под названием «Сказки для маленьких товарищей» вышла по-английски 20 лет назад и во многом открыла революционную детскую литературу западному миру. Этот вариант — переработанный и расширенный. Появляется он уже на совсем другом фоне: существует масштабный культ раннесоветской детской книги, выходят многочисленные переиздания, устраиваются выставки, однако внятных исследований по-прежнему не хватает.

https://www.kommersant.ru/doc/4020125
Единственный роман художницы Констанс Де Жонг, оказавший сильное влияние на американский постмодернизм, а потом на долгое время забытый. Первое издание «Современной любви» вышло в 1977 году, второе — спустя 40 лет. Американские рецензенты хором пишут, что возвращение этой книги позволяет переписать историю родной литературы. Хотя, конечно же, за эти годы радикализм «Современной любви» немного померк. Она кажется артефактом ностальгическим, трогательным именно в своем запальчивом экспериментаторстве.
Сама по себе книга не вполне отражает сущность задумки Де Жонг, ее метод. «Современная любовь» была опытом в разрушении медиальных границ, превращением такой предельно консервативной формы, как роман, в одну из техник радикально современного искусства. До «официальной» публикации Де Жонг рассылала главы романа по почте подписчикам. Отрывки книги были постоянной частью перформансов Де Жонг, ее инсталляций и видеоработ. Был даже радиоспектакль с музыкой Филипа Гласса. Книга до некоторой степени консервирует эту открытость — впрочем, и она сохраняет ощущение тотального разрушения границ.
https://www.kommersant.ru/doc/4006025
Выпущенная к московской ретроспективе Эдварда Мунка рисованная биография великого норвежского живописца авторства комиксиста Стеффена Квернеланна. Затея эта — довольно смелая. Мунк — ключевая фигура национального канона, о нем написаны тома, его образами прошита вся норвежская визуальная культура. Наивная интерпретация должна была оказаться либо банальностью, либо пошлостью — примерно такой, как выглядел бы в России комикс о похождениях Пушкина. Квернеланн почти избегает этой опасности из-за выверенного баланса между панибратством и дистанцией. В книге есть рамка: заглянув в очередной раз в Музей Мунка вместе с другом и соавтором Ларсом Фиске, Квернеланн бьется об заклад, что быстренько напишет новую биографию художника в комиксах. Эти двое будут то и дело появляться на протяжении повествования — как пара клоунов или гамлетовские могильщики, вносящие ироническое остранение в драму главного героя. Квернеланн обещает, что не будет ничего выдумывать от себя, а использовать только воспоминания и письма самого Мунка, свидетельства знакомых и близких. Текст книги — это, в сущности, монтаж документов. Фантазия действует на уровне рисунка — нарочито гротескного, капельку святотатствующего. Разумеется, мир, в котором живет Мунк, у Квернеланна постоянно обретает черты картин самого художника. Шокирующие эффекты его живописи превращаются в своего рода метафизические гэги. Сам художник — в мультипликационного персонажа, претерпевающего каскад приключений: мучительный поиск своего видения, скандалы и триумфы, напряженные отношения с родственниками, женщинами, друзьями по новому искусству (второй главный герой книги — еще один великий норвежец и порядочный негодяй, Август Стриндберг). Мунк здесь подчеркнуто деканонизируется. Он, конечно, остается первопроходцем и провидцем, но в гораздо большей степени оказывается богемным пьянчугой, сварливым нарушителем спокойствия, enfant terrible — то есть идеальным героем комикса.
https://www.kommersant.ru/doc/3992935
Мунк , Стеффен Квернеланн
Курс из пяти лекций, прочитанных режиссером, сценаристом и писателем Дэвидом Мэметом на факультете кино Колумбийского университета в 1987 году. Снявший несколько триллеров («Дом игр», «Непредвиденное убийство» и пр.), Мэмет более известен как сценарист. Он написал «Неприкасаемых» для Де Пальмы, «Плутовство» Левинсона, «Ганнибала», «Гленгарри Глен Росс» и еще десяток образцов крепкого американского мейнстрима. Таких авторов обычно называют словом «ремесленники». Это немного уничижительное определение Мэмет наделяет в своих лекциях неожиданным новым достоинством. Он с одинаковой язвительностью осмеивает голливудский конвейер продюсерского кино и претенциозный фестивальный артхаус, телесериалы и авангардные перформансы. Этим порочным крайностям Мэмет противопоставляет кинематограф как изготовление добротной, ладно скроенной вещи, штучного изделия, собранного по вековечным правилам. В этой страстной апологии ремесла он не раз сравнивает фильм со стулом. У того и другого есть функция. У стула — быть удобным для сидения и долго служить, у фильма — рассказать увлекательную историю. Все остальное — бытовые и исторические подробности, визуальные изыски, поиск индивидуальной манеры — только мешает делу. Цель этой книги, конечно, прикладная — научить снимать кино, однако читать ее можно и без подобных намерений. Консерватизм Мэмета может не вызывать симпатии, но он увлекает своей неожиданной страстью. Книга эта, помимо собственно лекций, включает в себя записи диалогов со студентами. Поэтому сама она читается как пьеса — во многом, конечно, благодаря переводу Виктора Голышева, наделяющего любой текст особой, немного старомодной литературностью.
https://www.kommersant.ru/doc/3992935
Не то чтобы о российской преступности известно мало. Наоборот, информации слишком много: тысячи статей, книг, фильмов, расследований, домыслов и мифов. Из этого необъятного массива практически невозможно составить хоть сколько-нибудь цельную картину. Именно здесь может помочь исследование известного британского политолога Марка Галеотти.
https://www.kommersant.ru/doc/3992935
Любопытная книга итальянско-немецкого филолога Риккардо Николози посвящена прихотливым связям русской литературы и психиатрии, прежде всего — теории вырождения. Здесь приходит на ум декадентство, однако томное наслаждение упадком — на периферии внимания Николози. Его интересуют попытки литературы применять научные методы и невольное превращение науки в литературу.
https://www.kommersant.ru/doc/3984049
Ретрофутуристический детектив, превращающийся в трактат о том, как в современном мире обстоит дело со смертью. Последние годы Кирилл Кобрин писал изящные культурологические эссе и прозу на грани нон-фикшена. Новая книга — настоящий роман. То есть на самом деле не вполне настоящий, скорее предположение о возможности романа, жест в сторону этого серьезного жанра. В основе его одно фантастическое событие: между большим городом Х. в Китае и Лондоном открывается прямое железнодорожное сообщение. За исключением этой детали, действие разворачивается в чрезмерно знакомом нам современном мире. Оно даже переполнено маркерами современности — экономическими, социальными, культурными.
https://www.kommersant.ru/doc/3976737
Манович исходит из очевидной вещи: компьютеры и интернет изменили наш способ взаимодействия с миром. В распоряжении человека оказывается огромное количество информации, образов, связей — и, что еще более важно, все эти вещи обладают теперь одной и той же материальной природой. Тексты, изображения, музыка — отныне лишь разновидности цифровой информации. Мы живем в мире не картин и слов, не книг, газет, фильмов и альбомов фотографий, не разных медиумов, требующих разных способов потребления, а бесконечного поля данных. Однако вроде бы общепризнанная идея "цифрового общества", как считает Манович, не совсем точна. Она не позволяет разглядеть более важную метаморфозу. Дело не только в том, что все объекты культуры хранятся в цифровых архивах, и не в том, что так называемые новые медиа агрегируют в себя содержимое и функции старых. Дело в том, что мы никогда не имеем с ними дело напрямую. Среда нашей жизни — не сама информация и даже не средства коммуникации, а софт. Мы получаем доступ к книгам, картинам, письмам лишь через посредство поисковых сетей, программ просмотра изображений, текстовых редакторов. Программы задают принципиально новые паттерны потребления и производства, включающие копирование, перманентное скольжение, произвольные паузы, всеобъемлющий монтаж. Именно поэтому наше существование (не только во время работы за компьютером или при операциях с телефоном, но и почти в любом публичном пространстве) все больше связано с программными алгоритмами. Наше время — эпоха софта, и этот мир принципиально отличается от индустриальной эпохи, понятиями которой мы все еще мыслим. Он требует новой эстетики, новой социологии, новых научных методов.
https://www.kommersant.ru/doc/3571391
fb2epub
Prevucite i otpustite datoteke (ne više od 5 odjednom)